Вероятно, трагедия моя не будет иметь никакого успеха.

                                            Журналы на меня озлоблены.

Для публики я уже не имею главной привлекательности:

молодости и новизны литературного имени.

                                                                                                      А. С. Пушкин

Когда автору этого текста было совсем мало лет (чуть более трёх), и он едва научился читать, водя пальцем по строкам, которые знал наизусть, семья переехала в соседнее село. К маме – учителю литературы – в гости пришла знакомиться коллега, в процессе общения экзальтированно причитавшая: «Я люблю Лермонтова. Ах, как я люблю Лермонтова!» на что ваш покорный слуга выскочил на середину комнаты и, подбоченившись, выдал едва не криком:

– А я люблю… дедушку Пушкина!!!

Естественно, с таким стартом читательской биографии я просто не мог пройти мимо возможности порассуждать о «Маленьких трагедиях». Пресловутый импринтинг – впечатление, определяющее едва ли не всю жизнь. Надеюсь, «это всё не напрасно было!»

Собственно, время серьёзного чтения пришло не сразу; сперва сказки, отрывки в известном многим «том самом» зелёном пушкинском сборнике шестьдесят девятого года… Однако точно помню, когда впервые увидел иллюстрации именно к трагедиям. Было лет десять, когда кто-то из приятелей-старшеклассников дал посмотреть книгу в суперобложке. Кажется, он готовил монолог для вечера в честь поэта. Работы Фаворского впечатлили – как раз тогда я увлекался рисованием – и напомнили: дома же есть его «Рассказы художника-гравёра»! Заключительная глава называлась «Как я оформлял «Маленькие трагедии» Пушкина». Так и случилось, что знакомство с содержанием драматических произведений Александра Сергеевича для меня началось с интересного разбора характеров, своеобразного критического разбора текста от выдающегося художника-иллюстратора.

Подходил какой-то очередной юбилей, и отец – художник-оформитель – сделал для кабинета литературы большой стенд с портретом Пушкина и копиями иллюстраций к его произведениям. Снова «Каменный гость», «Моцарт и Сальери», «Скупой рыцарь» – яркие, крупные, с рукописными цитатами. Красота!

Само собой, заинтересовало «про рыцарей» и «про мушкетёров», ведь на гравюрах красовались шлемы, мечи, шпаги, сундуки золота и гробы! Но и разочаровало немного – не Вальтер Скотт, не Дюма… Читать неудобно – драматургия, однако! Однако части монолога Барона и яркая иллюстрация с ним в книге «Деньги» Г. В. Елизаветина добавили пищи для размышлений, доступной для десятилетнего читателя. Тем более, и фильм М. Швейцера как раз вышел на экран, добавив впечатлений… Пришлось читать по-настоящему.

Собственно, после пришлось ещё и перечитывать из-за школьной программы. Уроки литературы, всё такое. Вот только исторический контекст, Болдинская осень и прочее «что нам хотел сказать автор?» едва не отбили желания всё-таки разобраться в скрытых и явных смыслах произведений. Впрочем, как раз тогда меня заинтересовали «источники». Те самые авторы «про рыцарей» привили интерес к истории, заодно натолкнув на работы, в которых всерьёз рассматривались материалы, которыми пользовался Пушкин, возможные прототипы персонажей и география мест действия «Маленьких трагедий». Гуковский, Мурьянов, Алексеев – было интересно. Втянулся? Ещё как! Настолько, что сам попытался подобным образом препарировать пушкинские сказки, и, увязав их с поэмой «Руслан и Людмила», доискаться корней – в каком море Золотая рыбка водится, и где тот самый дуб рос... Впрочем, не буду отвлекаться.

Естественно, перечитывал трагедии не раз, и не два. Тем более, что и самому пришлось делать иллюстрации, обновляя кабинет: подошло двухсотлетие Поэта. И, чем больше читал, тем более недоумевал. Как так – впечатление меняется?! Почему не только у специалистов-критиков – им положено разные точки зрения иметь и отстаивать – так ведь у самого одни и те же строки вызывают разный отклик?

Самое простое объяснение, конечно, в том, что накапливается опыт, так или иначе развивается личность. Аналогия со зрением и очками вполне уместна – близорукость и дальнозоркость, диоптрии, фокусные расстояния… не дай бог, если случится литературный вариант дальтонизма, а то и слепоты! И потому поделюсь своими личными наблюдениями за симптомами, как делают все хронические больные, встретив собратьев по диагнозу.

Первое впечатление младшеклассника (вероятно, вдохновлённое Фаворским): мрачные истории о несчастных людях. То, что учёные литературоведы почему-то называли «романтизмом», как нас тому учили в школе. Что-то вроде Гюго, отрывки из которого только что читал, сопереживая Гаврошу и Козетте. Герои вызывали сочувствие – и негодование, вполне отвечая поверхностной оценке подростка, увлекающегося описанием «сильных» чувств.

Позже у персонажей проявились доктринёрские маски, в чём активно поспособствовал школьный курс и самые общие места в критике. На какое-то время герои стали казаться несколько смешными, забравшимися на чужеродные котурны. Но я довольно скоро возрос от юношеского максимализма до юношеских же философских обобщений, и попытался начать собственные построения. К примеру, предположил: а не заключена ли в трагедиях аллегория смертных грехов? Алчность, прелюбодеяние и гордыня, предательство и зависть – верно же? «И сам удивился свой догадливости», как говорится в известном анекдоте.

С возрастом пришли сомнения. И по поводу собственной сообразительности, и уж тем более о такой прямолинейности в трактовке идее, заложенной Пушкиным. Грехи? Нет! Скорее, страсти – то, что только провоцирует к греху. Страх в первую очередь. Трусость, как самый страшный порок по словам Пилата в ответ Иешуа в «Мастере и Маргарите». Так, Барон лжесвидетельствует и жаждет смерти сына из подозрений, болезненной мнительности – размышления о происхождении богатства приводят его к мысли, что и он сам может стать жертвой преступления. Чувство самосохранения, а не кровожадность приводит Дона Гуана к убийству соперника, страх одиночества, а не сознательный расчёт заставляет его искать любви вновь и вновь… А мысли Сальери – это точно зависть? У Фаворского он назван «фарисеем», но действительно ли композитор, творец лжёт сам себе, а не просто невероятно трусит, страшась того непознаваемого, что отличает его талант от гениальности Моцарта? И точно ли Вальсингам, председатель пира во время чумы, одержим гордыней? Не может ли он попросту бояться показать свой страх? Они все боятся. Но при этом каждый из персонажей борется!

Отсюда продолжение, объединяющее и развивающее эту мысль: Пушкин выстраивал сюжеты, наиболее полно отражавшие исторические изменения. Борьба отдельной Личности, двигающая общий процесс. То, что мы сейчас называем «эволюцией цивилизации», если угодно. Именно поэтому в «Маленьких трагедиях» важен временной контекст, ведь мировоззрение героев различно в связи с различиями господствующих идеологий, и противостояние персонажей на самом деле кажущееся. В самом деле, поменять местами Дона Гуана и Вальсингама, Барона и Сальери – получится? Вероятно. Но исчезнет не психологическая достоверность – её вполне можно развить, натянуть, дополнить. Изменится именно ощущение неотвратимых изменений, смены эпох, в которых действовали герои…

Какое-то время подобные идеи казались интересными, развлекали. Давали почувствовать некое читательское сотворчество классику. Однако очередной пересмотр режиссёрского прочтения от М. Швейцера привёл к неожиданно психологическому эффекту. Исключительная игра великих артистов показала новые нюансы. Нет, подействовали не замечательно поставленные и исполненные «центральные» монологи Барона, Сальери, Дона Гуана и Вальсингама (хотя и они тоже). Всё-таки в очередной раз Искусство и Жизнь соединились, порождая что-то новое. Момент диалога Барона с Герцогом и последующим вмешательством Альбера (финальная сцена) после того, как узнаёшь о семейной драме отца и сына Смоктуновских настолько усилил впечатление от текста, что воздействие оказалось почти болезненное… А когда вспомнил о вычитанном в письме Пушкина к Жуковскому подобной сцене с его отцом, эффект оказался практически невыносимым! И теперь справедливой показалась мысль об аналогиях с текущим моментом в жизни Александра Сергеевича. В самом деле, с какими чувствами он мог готовиться к свадьбе, закрывая свой «дон-жуанский список»? Не преследовал ли его самого «чёрный человек»? Не его ли собственный монолог озвучивается Вальсингамом в разгар холеры в Болдинскую осень?..

Так что же получается, «Маленькие трагедии» на самом деле видимость, театральная маска? А под нею прячется то ли покаяние Поэта, то ли его, говоря по-современному, интроспекция – психологическое самонаблюдение, терапия своего рода? Всё возможно. «Когда б вы знали, из какого сора…» – Ахматова подсказывает нам, что подобное не исключено. Но разве это главное? Гораздо важнее снова и снова обновлять свои впечатления от гениальных произведений, вновь и вновь осмыслять, сочувствовать… Переживать! Делиться всем этим – и завидовать новизне чувств других читателей, идущих собственной Пушкинской тропой.

Григоров Алексей Михайлович,

учитель географии, пенсионер

(п. Рогатая Балка, Ставропольский край, Российская Федерация)