«Мирообъемлющий гений» Пушкина неслучайно называют одним из самых мощных явлений мировой литературы. Его художественное зрение будто бы не знает горизонта: оно свободно путешествует сквозь века и континенты, спускается в глубины частной жизни и поднимается к самым общим философским вопросам. В зоне его внимания оказывается всё: от деревенской избы до придворных зал, от разговоров маленького человека до споров об искусстве и свободе.

На этом фоне особенно поразительно, насколько незамеченным для современников остался цикл «Маленьких трагедий» зрелое, внутренне напряжённое произведение, в котором Пушкин говорит с читателем почти вполголоса. Эти небольшие пьесы, написанные как бы «для себя», оказались полны таких вопросов, на которые не всегда решается и большая литература: как далеко может зайти человек, подчиняясь страсти, где кончается свобода и начинается вина, чем платит личность за талант и власть над другими.

«Маленькие трагедии» рождаются из непосредственных впечатлений и размышлений Пушкина о мировой действительности. Поэт отправляет нас во Францию и Англию, Австрию и Испанию, в разные века европейской истории, но внешний антураж для него лишь точка входа. Его в меньшей степени занимает подробный исторический быт, чем то, как в конкретной среде вспыхивают и ломают людей универсальные человеческие страсти. Пушкина интересует не музейная «реконструкция» эпохи, а момент нравственного взрыва, та точка, в которой человек делает выбор и уже не может от него отступить.

Поэтому герои цикла вырастают за пределы своих сюжетов. Каждый из них несёт на себе груз большой идейной проблемы, а их судьбы напоминают тщательно поставленный опыт, в котором поэт испытывает на прочность жадность и зависть, гордыню и страх, стремление к наслаждению и жажду свободы. В этом жестком эксперименте ясно проступают и разрушительная мощь эгоизма, и упрямое, почти уязвимое стремление человека к творчеству, к сохранению достоинства и внутренней свободы. Его монолог в подвале, это исповедь человека, добровольно подменившего реальную жизнь миражом богатства. В образе Альбера, честного и бедного рыцаря, поэт намечает противоположный полюс: живое человеческое достоинство, не согласное мириться с логикой стяжательства. Уже здесь Пушкин вскрывает социальные корни будущих капиталистических отношений и показывает, как культ денег разрушает традиционные формы чести и родственных уз.

В трагедии «Моцарт и Сальери» нравственная проблема переносится в сферу искусства. Здесь сталкиваются два типа художественного сознания. Сальери представляет собой замкнутого служителя «чистого» искусства, отгородившегося от живой полноты жизни во имя ремесленной и теоретической правильности. Его зависть к Моцарту полнится не только личной обидой, но и ощущением собственной несостоятельности перед лицом прирожденного гения, в творчестве которого наука и вдохновение слились неразделимо. Пушкин ставит вопрос о том, совместимы ли подлинный художественный талант и нравственное падение. Слова Моцарта о несовместимости гения и злодейства разрушают самооправдание Сальери и задают читателю высший нравственный критерий оценки искусства.

«Каменный гость» разворачивает трагедию личности, подчинившей всю свою жизнь культу наслаждения. Дон Гуан предстает не абстрактным символом разврата, а живой и внутренне противоречивой натурой. Его отношение к женщинам сочетает в себе подлинную способность к чувству и холодный азарт игрока, стремящегося к очередной победе. Пушкин показывает, что свобода, понимаемая как право бесконечного экспериментирования над чужими судьбами, неизбежно оборачивается гибелью. Встреча Дон Гуана с Донной Анной придает его пути подлинно трагический смысл. Возможность нравственного возрождения, открывающаяся в их любви, оказывается неосуществленной: прежний выбор, настойчиво повторяемое презрение к моральным границам уже сделал развязку неизбежной.

В «Пире во время чумы» в центр выведен особый тип человеческого сопротивления бедствию. Вальсингам и его спутники противопоставляют всепоглощающему ужасу чумы пир, песни, сознательно вызванное чувство праздника. Их поведение нельзя рассматривать только как кощунство. Это и форма отчаянного утверждения человеческого достоинства, и попытка не позволить страху окончательно поработить душу. В споре Вальсингама со священником сталкиваются две способа отношения к катастрофе. Одна настаивает на смирении и покаянии, другая на активном, пусть и трагически окрашенном, самоутверждении личности. Пушкин не дает однозначного ответа, но ясно, что гимн Вальсингама чуме звучит как прославление мужественного человеческого духа, не желающего капитулировать даже перед лицом смерти.

Именно поэтому «Маленькие трагедии» важно читать не по обязанности, а как серьёзный разговор о человеке, который по-прежнему нас касается. В этих внешне сжатых, почти камерных пьесах удивительным образом соединяются историческая осязаемость, философская глубина и точный, иногда беспощадный психологический рисунок. Пушкин убеждает, что подлинная литература не стареет вместе с костюмами и декорациями эпохи: она продолжает задавать те нравственные вопросы, от ответов на которые зависит, как мы понимаем свободу, ответственность и меру собственных желаний.

Иванов Андрей Андреевич,

студент 1 курса

Государственного автономного профессионального образовательного учреждения Московской области

«Подмосковный колледж «Энергия»

(г. Ногинск, Российская Федерация)