В школе «Маленькие трагедии» казались мне какой-то ерундой. Ну серьёзно: четыре короткие пьесы, никаких красивых описаний природы, никаких длинных размышлений героев, к которым мы привыкли у Достоевского или Толстого. Только диалоги, странные персонажи — и всё это на тридцати страницах. Я тогда подумала: и это нормально? Серьёзно?

Но недавно, уже учась в политехническом колледже, когда я готовилась к зачётам и просто листала книжку, чтобы отвлечься, меня как будто током ударило. Я перечитала всё за один вечер — и не могла уснуть до трёх ночи.

Знаете, почему их обязательно нужно прочитать? Потому что это, наверное, самая концентрированная литературная «сгущёнка» в мире. Пушкин в Болдинскую осень не просто писал пьесы — он сжимал человеческие страсти до состояния атомной бомбы. И эта бомба до сих пор взрывается в голове.

В «Маленьких трагедиях» нет воды. Вообще. Это как подслушивать у замочной скважины, где люди сходят с ума. Открываешь «Скупого рыцаря» — и тебя сразу душит запах воска, старого золота и безумия. Читаешь монолог Барона над сундуками и вдруг с ужасом понимаешь, что это не просто сказка про жадность. Это психологический хоррор про власть. Про то, как вещь начинает владеть тобой, пока ты спишь в колпаке и халате. И самое страшное — я узнала в этом себя. Ну не в смысле, что у меня сундуки с золотом, а в том, как я иногда смотрю на свои вещи, на оценки, на чужое внимание. Как будто это моё, только моё, и никто не имеет права.

А «Моцарт и Сальери»? В школе нам говорили про «гений и злодейство». Но когда читаешь это сейчас, видишь не столько зависть, сколько бесконечную, выжигающую усталость Сальери. Его отчаяние от того, что мир устроен несправедливо, что ты работаешь-работаешь, а результат не приходит. Разве мы не чувствуем этого сегодня, листая ленту и глядя на чужой, кажущийся лёгким, успех? Сальери — не злодей. Это человек, который просто не выдержал веса собственной обиды на мир. И от этого он становится пугающе родным.

«Каменный гость» — пьеса, о которой мы в школе почти не говорили, а зря. Пушкин ставит там самый неудобный вопрос: что остаётся от человека, который всю жизнь играл страстью? Дон Гуан — не просто обольститель. Это человек, который уже не может остановиться, потому что пустота внутри требует всё новых и новых побед. И когда появляется статуя Командора — это не мистика, а совесть, которая приходит без приглашения. Я читала и думала: а ведь у нас у всех есть такие «статуи». Люди, которых мы обидели и забыли. Моменты, о которых мы не хотим вспоминать. И они однажды приходят.

Но больше всего меня пронзил «Пир во время чумы». Как же это актуально. Люди сидят за столом, вокруг смерть, невидимая и неизбежная, а они пьют, кричат, спорят и пытаются убедить себя, что жизнь продолжается. Председатель этого пира — портрет нашего поколения. Тревога зашкаливает, мир вокруг штормит, и мы выбираем либо циничный гедонизм, либо надрывный гимн самой чуме, лишь бы не сойти с ума от страха. Я смотрю на это и узнаю наши чаты, наши мемы, наши вечеринки, когда за окном происходит что-то страшное. Мы тоже пируем во время чумы. Просто чума у каждого своя.

Пушкин убрал из этих пьес всё лишнее. Декорации условны, герои не имеют прошлого и будущего, они существуют только в точке своего самого сильного эмоционального взрыва. Белый стих звучит не как поэзия, а как рваное, сбивчивое дыхание. Как будто ты сам задыхаешься вместе с ними.

Их надо читать не для того, чтобы «расширить кругозор» или сдать экзамен. Их надо читать, чтобы посмотреть в очень честное, очень тёмное зеркало. В нём нет утешения, нет морали в лоб. Там только нагие человеческие нервы. И мои в том числе.

Прочитайте их в дождливый вечер, когда не хочется ни с кем разговаривать. Это займёт у вас часа три. Но ощущение, что вы только что пережили четыре чужие жизни, закончившиеся крахом, останется с вами надолго. Это литература, которая бьёт прямо в солнечное сплетение. И после такого удара дышится как-то глубже. Проверено.

Макарова Анна Ивановна,

студентка 2 курса КГБПОУ «Канский политехнический колледж»

(г.Канск, Российская Федерация)