Метаморфозы, или почему нужно читать «Маленькие трагедии»
Они действительно маленькие, эти четыре пьесы, если иметь в виду их объём, но по своей глубине, по тем жизненно важным, нравственным проблемам, которые они поднимают и которые волнуют думающих людей, эти трагедии могут перевесить многостраничный роман.
Создавая «Маленькие трагедии», Александр Сергеевич, конечно же, писал о своей эпохе, но мы в полной мере можем отнести эти четыре шедевра и к нашему времени, а представленных в них героев примерить на себя. Где та черта, которую нельзя переступить? Где та грань, за которой человек перестаёт быть человеком? Размышления над этими вопросами начинаются уже с самой первой пьесы - «Скупого рыцаря» (кстати, я, как читатель, считаю эту пьесу самой сильной и по содержанию, и по степени эмоционального накала).
Пьеса «Скупой рыцарь» - это ведь не только про отцов и детей, про бедность и богатство. Это ещё и про превращение человека, про метаморфозы, которые происходят с ним. Как случилось, что тот, который, по словам герцога, был другом, уважаемым человеком, верным и храбрым рыцарем, вдруг превратился в жадное и бессердечное существо, равнодушное к чужим несчастьям? Что произошло с человеком, для которого совесть стала когтистым зверем, незваным гостем, докучным собеседником, ведьмой? Почему благородного по рождению и воспитанию человека не трогают слёзы бедной вдовы, стоящей на коленях с тремя детьми под дождём перед его окном? Да что вдова, что другие незнакомые нам люди, благодаря которым заполняется уже шестой сундук! Он к единственному сыну не питает ни жалости, ни любви, ни прочих чувств, которые обычно связывают родных людей. Барон опустился до того, что оказался способен оклеветать собственное дитя. Мы видим высшую степень падения, когда из всех желаний у человека остаётся только одно – не расставаться с накопленным богатством и после смерти:
О, если б мог от взоров недостойных
Я скрыть подвал! о, если б из могилы
Прийти я мог, сторожевою тенью
Сидеть на сундуке и от живых
Сокровища мои хранить, как ныне!..
Не знаю, можно ли сострадать тому, кто признаётся, что ощущение того, как он вставляет ключ в сундук, для него равнозначно тому ощущению, которое испытывает убийца, вонзая в жертву нож: «приятно и страшно вместе»? Можно ли сочувствовать тому, кто, даже умирая, беспокоится об этих ключах? И всё же Скупой рыцарь умирает своей смертью. А ведь он мог уйти из жизни и другим путём: от яда, который Альберу предлагал старый жид. Всего несколько капель – и сын барона стал бы богатейшим человеком. Но даже доведённый нищетой до отчаяния юноша не решился перейти эту черту - убить собственного отца.
Пройдёт несколько десятилетий, и в литературе появятся два других, похожих на пушкинских персонажа (причём Скупой рыцарь и жид сольются в образе старухи-процентщицы – интересная метаморфоза, не правда ли?), и эта проблема разрешится уже по-другому.
Однако если Альбер, не смог перейти черту, то на это отважился герой другой трагедии - Сальери. Сальери и Моцарт – два друга, два талантливых музыканта, отстаивающих два взгляда на искусство: искусство для избранных, для настоящих творцов и искусство для всех. И вот Сальери, придерживающийся первой точки зрения, после долгих и мучительных размышлений, всё-таки приходит к выводу, что во имя высшей цели Моцарт должен умереть, поэтому, взяв на себя роль избранника, он добавляет в бокал друга яд, который хранил семнадцать лет и который предназначал для злейшего врага, обидчика. «Как жажда смерти мучила меня», - признаётся Сальери. К сожалению, этот человек не смог справиться с искушением.
Увы, он не единственный в своём роде, и последующие времена подтвердили это. Но так ли просто, так ли легко отнять чужую жизнь? Пушкинский Сальери, несомненно, будет мучиться до конца своей жизни, недаром Александр Сергеевич заканчивает пьесу вопросом, которым задаётся его герой: неужели всё-таки был прав именно Моцарт, а не он?
А вот Дон Гуан отнимает жизни, как он сам выражается, «нечаянно», то есть не задумываясь. Дон Гуану, как и Скупому рыцарю, тоже несвойственно настоящее сострадание, а если он о ком-то и сожалеет, то это состояние у него проходит довольно быстро. Он тоже лишён настоящей привязанности, но если Скупой рыцарь сам освободил себя от этого, то, наверное, природа просто не даровала Дон Гуану это чувство при рождении, поэтому лишать жизни людей – для него всего лишь забава. Однако перерождение случается с ним почти перед самой смертью, когда он влюбляется в Дону Анну:
На совести усталой много зла,
Быть может, тяготеет. Так, разврата
Я долго был покорный ученик,
Но с той поры как вас увидел я,
Мне кажется, я весь переродился.
Интересно отношение к смерти Дон Гуана. Привыкнув убивать, он её не боится:
Что значит смерть? за сладкий миг свиданья
Безропотно отдам я жизнь.
И когда на пороге дома появляется статуя командора, утверждает, что не дрожит перед нею:
Я? нет. Я звал тебя и рад, что вижу.
И уже совсем не воспринимается смерть как нечто ужасное и страшное в заключительной трагедии – «Пир во время чумы». Люди настолько привыкли к потере родных, знакомых, друзей, что способны устраивать пир во время чумы, способны предаваться веселью. «Нам не страшна могилы тьма», - признаётся в песне Председатель. Чувства пирующих невероятно атрофированы происходящим:
Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Даже слова священника оказываются бессильны и не могут отрезвить их. И всё же последняя ремарка автора говорит нам о том, что, быть может, для некоторых ещё не всё потеряно, что они смогут очнуться и отряхнуться от морока, в котором находятся: «Председатель остаётся, погружённый в глубокую задумчивость».
Александр Сергеевич позволил нам своими маленькими трагедиями заглянуть в самые глубины нашей души и задаться вопросом: а на что способны мы сами, на какие метаморфозы и превращения?
Кунавина Ольга Викторовна,
переводчик
(Российская Федерация)