«Десять пушкинских лиц как авторская исповедь»

«Солнце русской поэзии», «наше всё», «гений чистой красоты», «незаходящая звезда» – я вероломно и жестко заявляю: эти яркие эпитеты исчерпаны, затерты так, что былого блеска в них и нет, осталась только оскомина, сводящая зубы скрежетом. О Пушкине говорят тучные крупные учительницы литературы, с низко сидящими на кончике носа очками; возводят к потрепанному потолку школьного класса руки: в одной – хрестоматия, аккуратно заломленная на нужном параграфе, другая – раскрывается навстречу флуоресцентным лампам, моргающим и потрескивающим. Они, учительницы, из года в год говорящие о молодом гении, что закусил перо, прижал к боку лиру, подмигнул няне и пошел денно и нощно писать великий роман в стихах – обязательно следует упомянуть, что «единственный в мире» и «непереводимый», – сами они, эти бедные учительницы, уже устали от этого образа; и сами, эти несчастные школьные работницы, в него давно не верят. Я говорю об этом с чистым сердцем и без тени желания оскорбить – такая учительница была у меня, была моей любимой в череде школьных работников, вбивавших в нас правила пунктуации в сложносочиненных предложениях, логарифмы, всякие силы трений и сопротивлений и что-то про химическую массу. Я видела, как она стоит перед нами, как держит хрестоматию, а за ее спиной – Пушкин, портрет в темно-коричневых тонах, лира на фоне, аккуратный маникюр на переднем плане. Я видела его, видела ее – и оба они казались мне странно выцветшими в этих неизменно флуоресцентных лампах, под которыми оба из года в год говорят про арапа Петра Великого, про кудри гения, про няню и кружку, про ссылку, Наташу, дуэль, трагическую гибель – раннюю, несвоевременную, жестоко отнявшую у всей русской литературы такое чудо.

Подробнее...