Алексей Пысин (1920–1981), уроженец Краснопольского района, вошел в историю белорусской литературы не только как непревзойденный поэт-фронтовик, описывающий грозные годы Великой Отечественной войны, но и как тонкий лирик, воспевающий родное Приднепровье в контексте «тихой родины» и мудрого созерцания природы. Однако стихотворение «Сады, як белагрудыя мядзведзі...», написанное почти за 20 лет (1967) до Чернобыльской трагедии и полного исчезновения родной деревни поэта Высокий Борок (отселена после 1986 года), сегодня читается совершенно иначе. Это не просто пейзажная зарисовка, а мистическое предвидение, где строки про обычный яблоневый сад превращаются в пространство апокалиптической тишины и незримой катастрофы:

Сады, як белагрудыя мядзведзі,

Павіслі на рагацінах падпор.

Сцвярджаючы, што дол і высь – суседзі,

Сышліся ярусы пладоў і зор.

Паўзе туман з нізін. Платы намоклі.

Струменіць цішыня. І ля двара

Запахлі раптам дзедавы каноплі –

Прынада позняя для снегіра.

Дрымотную знямогласць даспявання

На яблынях няцяжка прыкмячаць.

Дзе ж тое дрэва мудрага пазнання

Дабра ці зла? Маўчаць сады. Маўчаць.

Не ўспыхвае і не трапеча лісце,

Хоць тут усё авеяна агнём,

Калі сузор'і яблыкаў пякліся

І гаслі са знявечаным галлём.

Пякліся яблыкі. І цень Адама

Віднеўся між счарнелых голых дрэў.

Тады не райская гарэла брама.

І не спакуснік зваблівы дурэў...

Такія ж зоры, яблыкі такія,

Як год, як шмат гадоў таму назад...

І я кажу: не бойся, Еўдакія,

Ступіць у сённяшні прыціхлы сад.

Ключевое философское противоречие стихотворения задано во второй строфе: «Не ўспыхвае і не трапеча лісце, / Хоць тут усе авеяна агнем». Пысин фиксирует парадоксальное состояние мира – внешнее спокойствие при внутреннем, скрытом горении.

В контексте 1980 года это могло читаться как метафора знойного летнего дня. В ретроспективе же чернобыльской трагедии этот образ обретает пугающую конкретику. Радиация – это тот самый «огонь», который не дает пламени, не заставляет листву трепетать и съеживаться от жара, но пронизывает каждую живую клетку. Особенно значим глагол «пякліся» (пеклись) применительно к созреванию яблок: «Калі сузор'і яблыкаў пякліся / І гаслі са знявечаным галлем». При обычных обстоятельствах созревающее яблоко наливается соком и солнцем, здесь же оно переносит метафорические обжигающие муки. В постчернобыльском ландшафте эти строки напрямую отсылают к феномену «рыжего леса» под Припятью и плодам, впитавшим в себя невидимую смерть, сохранив при этом внешнюю привлекательность – «Такія ж зоры, яблыкі такія, / Як год, як шмат гадоў таму назад...».

Особого внимания заслуживает образ сада, который продолжает существовать, но уже автономно. В первой строфе возникает метафора деревьев-медведей: «Сады, як белагрудыя мядзведзі, / Павіслі на рагацінах падпор». Это сравнение несет в себе двойную семантику: с одной стороны, мощь и жизненная сила природы, с другой – неуклюжесть и обреченность зверя, попавшего в западню (подпорки – это и помощь, и путы).

По состоянию на 1986 год, прямо перед трагедией, в Высоком Борке было 127 дворов и проживали 322 человека. Деревня была не просто жилой, а полноценным центром Высокоборского сельсовета и по своему развитию соответствовала бы современному агрогородку (благоустроенный белорусский сельский населенный пункт, центр производственной и социальной инфраструктуры). В деревне работали: школа, стадион, клуб, библиотека, больница и амбулатория, два магазина, столовая, детский сад и отделение связи.

Судьба Высокого Борка, как и многих других населенных пунктов на загрязненных территориях, была решена правительством СССР. В официальных источниках используется термин «отселенная и захороненная деревня». Это означает, что все постройки (дома, школа, магазины) были снесены бульдозерами и захоронены прямо на месте, а сама территория стала непригодной для жизни.

Сегодня о бывшей деревне напоминают лишь поросшие лесом поля и дорога на местное кладбище, где покоятся предки жителей. Единственное, что осталось на месте бывших дворов и домов – одичавшие сады, сплетенные в своем выживании с обычными деревьями. Яблони, груши, вишни продолжают плодоносить спустя десятки лет после трагедии. Стихотворение Пысина описывает именно это состояние: сад, в котором голос человека уже исчез, становится не просто местом действия, а метафорой покинутой, но не сдавшейся жизни.

Центральным образом стихотворения является образ Адама: «І цень Адама / Віднеўся між счарнелых голых дрэў».

В традиционном толковании Адам – это первый человек, изгнанный из Эдема за грехопадение. Пысин помещает его тень в пространство, где уже случилась катастрофа: «Тады не райская гарэла брама. / І не спакуснік зваблівы дурэў...». Это не библейское наказание, а нечто иное – глухое, бессмысленное бедствие, техногенная катастрофа.

В контексте отселенных деревень образ «тени Адама» обретает уникальную трактовку. Это образ не абстрактного прародителя, а конкретного человека, деревенского жителя. Дома уничтожены, но сады остались. Проходя мимо старых яблонь, особенно в часы, когда солнце стоит низко, тени искривленных, «знявечаных» ветвей действительно напоминают человеческие силуэты. Это призрачное присутствие тех, кто сажал эти сады, ходил по этим улицам, собирал эти плоды. «Тень Адама» в данной интерпретации – это знак памяти, последнее свидетельство того, что здесь был райский советский сельский уголок, населенный не библейскими персонажами, а простыми белорусами.

Финальное обращение Алексея Пысина к своей жене Евдокии – «І я кажу: не бойся, Еўдакія, / Ступіць у сенняшні прыціхлы сад» – звучит как литургическое разрешение. Стихотворение оканчивается не трагическим надрывом, а тихим допущением. Бывшие жители Высокого Борка и их потомки и сегодня приезжают на место бывшей деревни. Они идут через «прыціхлы сад», где нет лая собак и скрипа колодцев, чтобы поклониться могилам предков. Строки поэта, умершего до того, как его малая родина исчезла с карт, сегодня звучат как голос из прошлого, снимающий страх перед этой гулкой, плодоносящей пустотой. Алексей Пысин, сам того не ведая, оставил потомкам не только элегию о природе, но и ключ к эмоциональному принятию посткатастрофического мира. В этом смысле его стихотворение перерастает рамки региональной лирики и становится документом общечеловеческой скорби, стойкости и мечты, что когда-нибудь на месте отселенной деревни появится новая, где сад снова будет наполнен присутствием человека.

Малинин Иван Владимирович,

ведущий библиотекарь отдела библиотековедения

Учреждения культуры «Могилевская областная библиотека им. В.И. Ленина» (Республика Беларусь)