«Мой личный “Пир во время чумы”: почему Пушкин понял бы мое поколение»
Честно? Когда нам задали прочитать «Маленькие трагедии» и написать это эссе, я закатила глаза так сильно, что, наверное, было видно из космоса. Пушкин, трагедии, 19-й век — ну что там может быть про меня? Я открыла электронную книгу только потому, что «надо» (это слово висело надо мной, как напоминание о домашке). Я готовилась скучать.
Но уже через полчаса я забыла, что готовилась к контрольной по алгебре.
Я наткнулась на «Пир во время чумы». И меня накрыло. Потому что вдруг я поняла: чума — это не про средневековье. Чума — это про сегодняшнее утро, когда я боялась идти в школу. И сидя где-то между Псковом и Витебском, в самом сердце тех мест, где Пушкин бродил и писал свои гениальные строки, я вдруг поймала себя на мысли: а ведь он здесь, рядом. Он смотрит на меня с этих же холмов...
У Пушкина люди пируют на улице, хотя вокруг смерть. Они знают, что риск велик, но они не могут уйти в свои дома и сидеть там в тишине. Им нужно быть вместе, им нужна музыка, им нужно заглушить ужас громкими разговорами. Председатель пира поет гимн чуме, называя её «царицей грозной». И признается: «Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю…». Я читаю это и думаю: боже, это же про нас, когда мы делаем что-то рискованное и глупое, но нам кайфово от адреналина. Это звучит безумно. Но это так узнаваемо!